В этот воскресный вечер хотим познакомить вас с творчеством одного из наших сотрудников

В этот воскресный вечер хотим познакомить вас с творчеством одного из наших сотрудников

Недавно глава округа Павел Филипчук опубликовал пост о Сергее Калинине (https://t.me/filipchukp/6094) — главном специалисте юридического отдела Каховской администрации. Сергей не только отличный профессионал, но и талантливый публицист, поэт и прозаик.

Сегодня предлагаем вам прочитать его рассказ «Язык тишины».

Поддержите автора — поставьте лайк, если рассказ вам понравится!


Язык тишины (Сергей Калинин)

Звёзды здесь действительно другие. Не те, что светят над мирными городами — далёкие, равнодушные, почти декоративные. Здесь, над степью Херсонщины, они висят так низко, что, кажется, протяни руку — и соберёшь горсть холодного серебра. Млечный Путь рассекает небо, как река, вышедшая из берегов, и в этой первозданной щедрости космоса есть что-то почти насмешливое. Словно небо не знает, что творится под ним. Или знает, но молчит.

Я живу в посёлке, названия которого уже нет на картах мирного времени. Мы стали транзитной зоной — через нас летят в обе стороны. Наши дроны уходят на запад, всушные тянут на юг, к Крыму, потому что так ближе, потому что коридор через наши головы давно просчитан чьими-то штабными картами. Мы — точка на маршруте, не цель. Но когда на линии боевого соприкосновения начинается обострение, ВСУ шарашит по всему без разбора, лишь бы ужалить побольнее, и тогда прилёты случаются и у нас. В такие дни воздух становится густым и звонким, а земля вздрагивает, как живая.

Но я не об этом.

О совах.

Их тут великое множество. Я не знаю, всегда ли так было или они размножились за эти годы, почуяв ослабевшую руку человека, — но теперь их угуканье стало таким же непременным элементом местного пейзажа, как степной ветер и запах полыни. Они перекликаются практически круглосуточно. Летом, в короткие душные ночи, немного затихают, но стоит августу перевалить за середину — и этот перманентный, тягучий диалог возобновляется. Местные жители давно не обращают на него внимания. Сова здесь — как шум прибоя у моря: он есть, но ты перестаёшь его замечать, пока кто-то не спросит: «Слышишь?»

Я раньше думал: почему в фильмах про войну все разведчики ухают совой? Детство моё прошло на этих кинокартинах, и ночной совиный крик был для меня условным знаком, театральной придумкой режиссёров. Оказалось — нет. Это практически фоновый звук войны. Войны такой, какая она есть на самом деле, а не в кино. Здесь, в степи, ночью ты действительно слышишь сов почти всегда. И человек, ухнувший в темноте, растворяется в этом хоре, становится невидимкой. Потому я и понял, что разведчики в фильмах не придумывали — они просто копировали то, что слышали каждую ночь.

Но совы замолкают.

Я заметил это не сразу. Сначала было просто смутное ощущение неправильности, какой-то звуковой ямы, в которую проваливался вечер. Тишина наступала неестественная, ватная, и только спустя минуты я осознавал: совы молчат. Совсем. Все разом, будто невидимый дирижёр опустил свою палочку.

А через двадцать минут начинался гул. Сперва далёкий, на грани слышимости — скорее вибрация в костях, чем звук в ушах. Потом ближе, ближе, и вот уже небо наполняется низким, утробным жужжанием. Эшелон дронов. ВСУ шлют их волнами, и каждая волна — это двадцать минут тишины перед ней. Совы чувствуют их раньше любых радаров. Их чуткий слух — эволюционный дар ночного хищника — улавливает звук, который человеческое ухо ещё не способно различить. И они замолкают. Не улетают — остаются на месте, просто вжимаются в свои укрытия и ждут, пока опасность минует.

Я проверил это десятки раз. Ставил мысленные засечки, сверял часы. Двадцать минут до. И двадцать минут после того, как последний дрон растает вдали. Двадцать минут тишины — и только потом осторожное, пробное угуканье, словно одна из сов спрашивает: «Все живы?» И ей отвечают. И постепенно хор восстанавливается, набирает силу, и мир возвращается в своё привычное состояние.

Я привык к этому природному индикатору. Привык так, как моряк привыкает к барометру. И теперь, когда вечером наступает тишина — та самая, особенная, совиная тишина — мне становится тревожно. Не за себя даже. Просто мир снова сжимается, готовится к удару, и ты ничего не можешь с этим сделать. Можно только ждать.

И тогда я выхожу на крыльцо, поднимаю голову к небу и смотрю на звёзды. Они всё такие же — низкие, яркие, невозможные. Они не боятся дронов. Им нет дела до наших войн. Они светят одинаково и тем, кто запускает эти машины, и тем, в чью сторону они летят. Звёзды не выбирают сторону — и, может быть, в этом их главный урок нам.

Я молюсь. Это не та молитва, которой учат в храмах, — у неё нет канонических слов. Я просто стою под этим бездонным куполом и всем своим существом желаю одного: чтобы в головах людей наступил мир. Не перемирие, не временная передышка между эшелонами дронов — а настоящий мир. Тот, после которого совы перестанут бояться звука моторов, а дети в посёлке будут просыпаться не от гула, а от утреннего солнца.

Я знаю, что где-то далеко, в других городах и странах, есть люди, которые тоже смотрят сейчас в небо. И если хотя бы часть из них смотрит с той же мыслью — мы не одиноки. Мы — хор, разбросанный по миру, и наше молчание может быть громче любого взрыва.

Только вместе. Только сообща. Как совы, которые перекликаются после того, как минует опасность. Мы сможем закончить это и построить новый мир.

Вы там, кто читает это, — молитесь тоже. Не обязательно Богу, если вы в него не верите. Молитесь звёздам, небу, тишине. Молитесь тому будущему, в котором наши дети будут знать о войне только из старых фильмов — и спрашивать: «Почему разведчики ухают совой? Это правда так было?»

А мы ответим: «Да, так было. Но теперь совы просто ухают. И это самый прекрасный звук на свете».